125 грамм жизни

Вечером 27 января 1944 года над Ленинградом грохотал праздничный салют. Армии Ленинградского, Волховского и 2-го Прибалтийского фронтов отбросили немецко-фашистские войска от города, освободили практически всю Ленинградскую область. Блокаде, в железном кольце которой долгих 900 дней и ночей задыхался Ленинград, был положен конец. Тот день стал одним из самых счастливых в жизни сотен тысяч ленинградцев; одним из самых счастливых и, одновременно, одним из самых скорбных, потому что каждый доживший до него за время блокады потерял или родственников, или друзей. Более 600 тысяч человек умерло страшной голодной смертью в окруженном немецкими войсками городе, несколько сотен тысяч — в оккупированной нацистами области. Далеки уже те страшные дни блокады, но ленинградцы не забудут их никогда. Навсегда остались они и в памяти Людмилы Яковлевны Лиходед, чье детство прошло в окруженном врагом городе, — под бомбежками, в голоде и холоде...

Сегодня Л.Лиходед живет в пос. Мечниково Красногорского района, куда переехала в 1963 году из Мурманска, где работала после окончания Ленинградского педиатрического института. Всю свою жизнь она посвятила научной деятельности в НИИ эпидемиологии и микробиологии им. Н.Ф. Гамалеи, выйдя на заслуженный отдых за 3 месяца до юбилейного 80-летия. Она и сейчас живет насыщенной жизнью в окружении сына, невестки и взрослого внука, который хоть и живет в другом городе, но часто звонит и навещает любимую бабушку.
Накануне великой даты — 70-летия снятия блокады Ленинграда, ветеран Великой Отечественной войны, награжденная почетным нагрудным знаком «Житель блокадного Ленинграда», ветеран труда Л.Лиходед поделилась своими воспоминаниями о том страшном времени:
— Родилась в 1932 году в городе Оренбурге. Моя мама Мыслина Александра Ильинична работала врачом, папа Завьялов Яков Сергеевич — педагогом. До войны я училась в школе в Ленинграде, в 1941 году окончила первый класс.
Родители и их друзья интересовались международным положением, обсуждали возможность начала войны, высказывали разные мнения: одни верили в мощь армии, у других были сомнения. Я не все понимала из этих разговоров, больше улавливала общий настрой. Поняла то, что в результате войны с белофиннами граница отодвинулась от Сестрорецка до Выборга. В семье это одобряли, считали, что так безопаснее.
И все-таки начало Великой Отечественной войны оказалось неожиданным. Мы с отцом жили в то лето на даче. Рано утром ушли на рыбалку, приехала мама и сказала, что началась война. В тот же день мы вернулись в Ленинград.
Воспоминания о том времени несколько обрывочные: отец ежедневно ходил в военкомат, мама — на работу, бабушка еще раньше уехала в Оренбург... Часто провожали мужчин на фронт... С мамой ездила в «Гостиный двор» покупать детский противогаз... Во дворе дома рыли окоп... Потом отец ушел на фронт с ополчением.
Кольцо замкнулось в сентябре. Уехать мы не могли. Мама была врачом, а значит, военнообязанной, и военкомат не разрешал выезжать.
Я познакомилась с группой детей, в основном из семей музыкантов. Мы вместе ходили в госпитали: устраивали концерты — пели, танцевали, помогали писать раненым письма (тем, кто сам не мог). Пожилые мужчины усаживали нас рядом с собой и расспрашивали: «Ну, дочка, расскажи, как дела в школе, какие отметки?» Скучали они по своему дому.
Потом начался самый страшный период блокады: суровые морозы лишили город света, отопления, воды. На жителей обрушился голод. Ежедневно выдавали паек: рабочим — 250 г хлеба, детям — 125 г. Все с надеждой ждали, когда встанет лед на Ладоге. От голода и холода сил на игры не было, поэтому я много читала в то время, ходила с мамой на работу.
Был такой случай: мы очень медленно и долго шли до поликлиники, опоздали. А когда вошли, услышали, как регистратор звонила в райздрав и говорила, что доктор Мыслина не пришла и, видимо, уже не придет, и просила прислать врача. Уже тогда мама одна работала в поликлинике...
Весной 1942 года начала налаживаться жизнь, дали электричество. Ждали, что пустят трамваи, которые стояли прямо на улицах, обледенелые и прикованные к рельсам. Люди сами, без приказов, стали скалывать лед с рельсов. Так хотелось опять услышать звонок трамвая, что я тоже пошла скалывать лед
Нас учили сажать овощи. По радио рассказывали, как нужно вырезать глазки картошки, как их сажать, выдавали рассаду капусты, картофеля и семена моркови. Землю выделяли в садах и скверах. Мы растили три кочана капусты, а вырастили только два: в грядку попал снаряд, и один кочан был разбит. Зато в воронке от снаряда собиралась вода — было чем поливать овощи. Соседи также просили воду для полива из нашей вороночки.
Каждое лето детей пытались вывозить «на травку». Эта «травка», как правило, находилась за линией фронта, в так называемом втором эшелоне. Там было не опаснее, чем в городе, зато росла зелень, светило солнце, да и просто менялась обстановка. Как могли, и тогда заботились о детском здоровье.
Самый страшный обстрел, помню, был 7 ноября 1943 года. В нашу школу попало два снаряда. Я бежала до бомбоубежища в балетных тапочках (готовилась к праздничному концерту) по мелко битому стеклу, перемешанному со снегом. Вечером мама отмачивала мои ноги в марганцовке. Долго после этого случая я могла ходить только в валенках.
Ярких эпизодов помню много, но тяжело об этом рассказывать. Если только об одном, не самом страшном. Пошли с подругой в баню, только вымылись, вышли одеваться, как в моечную попал снаряд, потух свет, начали выносить раненых. Оделись мы кое-как, про чулки забыли и по морозу бежали с голыми ногами. Тот мороз до сих пор помню.
Когда сняли блокаду, был салют. Народ вышел на улицу, поздравляли друг друга. И хотя знали, что это всего лишь фейерверк, все равно, по привычке, от каждого выстрела жались к стенам.
В мае 1945-м Победа уже витала в воздухе. Накануне 9 числа все шептались, ждали важного сообщения. В школе отменили уроки, был теплый день. И когда услышали об окончании войны, все носились просто одуревшие от счастья.

Пережив страшное время блокады, испытав в детские годы все тяготы военного времени, голод и холод, ежедневно глядя в лицо смерти, я хочу ответить тем, кто сейчас задает вопрос: не лучше ли было сдать Ленинград, чем умирать от голода? Нет, если бы отдали город врагу, точно бы никого не осталось в живых. Мы выжили только благодаря внутреннему сопротивлению и надежде на благополучный конец блокады.

Подготовила
И.ВЛАСОВА.